Ветеран Афганистана и батальона «Феникс» о тайном позывном, детских рисунках и мобильных огневых группах
Автор: Елена Слипченко
В редакцию вошел человек с военной выправкой
Игорь зашел к нам в редакцию бодрой, по-молодому упругой походкой. Высокий, подтянутый, с той самой выправкой, которая не выветривается десятилетиями, даже если последние годы ты сидишь за рулём, а не маршируешь по плацу. Джинсы, футболка со стилизованным самураем. На первый взгляд – обычный молодёжный стиль, какого много на улицах любого города. Но стоит приглядеться – и замечаешь особые детали, которые превращают картинку на ткани в нечто совсем иное.
— Это мерч, как код для своих, с особым смыслом, – поясняет Игорь, заметив мой взгляд. – Здесь зашифрована символика военной специализации. Видите: у самурая на груди эмблема – две минометные мины. Символизирует БПЛА и артиллеристов. В контексте минных работ этот образ подчёркивает экстремальный характер задач: установка и обезвреживание взрывных устройств сопряжены с постоянным риском для жизни.
Он показывает ещё несколько элементов, вписанных в общий рисунок и отсылающих к тематике воинской специальности. Потом поднимает руку, и я замечаю на пальце перстень с эмблемой спецназа ГРУ и военной разведки.
— Это уже признак принадлежности к афганскому боевому братству, – говорит он спокойно, без бравады. Просто констатирует факт, как говорят о давно привычном.
Из Жезказгана в Афган, из Афгана в охрану
Игорю шестьдесят. Родился в Жезказгане – городе в центральной части Республики Казахстан. Оттуда же в 1984 году ушёл в армию. Почти год служил в Советском Союзе и больше года – в Афганистане, в десантно-штурмовой бригаде.
– У меня много было спортивных разрядов, – вспоминает он. – И волейбол, и легкая атлетика, и футбол, и гребля, и стрельба. И по лыжам, и по плаванию были разряды. Плюс боевой опыт. После армии меня тут же позвали в Москву. Работал. А потом – развал Союза. Как в частную охрану с начала 90-х пошел, так в этой структуре и остался. Разные предприятия, разная специфика работы, личная охранная служба… Довелось побывать и в должности руководителя, и на посту зама начальника службы безопасности, – вспоминает Игорь.
Так прошло больше тридцати лет. Москва стала его городом, работа – привычкой, а ветеранские встречи – частью биографии.
Путь к батальону «Феникс»
В 2023 году Игорь уехал из столицы в станицу Саратовскую, к маме.
– Надо помогать, она уже пожилая, – говорит он коротко, без лишних слов.
А в 2024-м подписал контракт с Министерством обороны. Не в первую попавшуюся часть, а в конкретную – в батальон специального минирования «Феникс». В войсках беспилотных систем он воевал полтора года.
– Почему именно туда? Потому что оцениваю свои силы реально, – объясняет Игорь. – Сейчас мне шестьдесят. Это я в Афгане мог восемнадцатилетним пацаном бегать в десантно-штурмовой бригаде. А здесь пошел водителем в группе БПЛА. Сапёрам помогал.
Он рассказывает, как устроена работа таких групп. Три-четыре человека: пилот, сапёр, водитель. Иногда отдельно – старший группы. Иногда его роль выполняет кто-то из этих троих. Группа выходит, находит место, прячется, разворачивается. Пока враг не накрыл – работает. Начинают накрывать – сворачивается. Быстро, чётко, без суеты. Малый состав означает, что каждый на виду, каждый знает свою задачу.
Игорь признается, что хотел попасть на СВО раньше, ещё с самого начала военной операции, но сотрудники московского военкомата, такие же ветераны-интернационалисты, с которыми он часто пересекался на различных встречах и мероприятиях, отправили его в стратегический резерв.
Говорит об этом без обиды, но с легкой досадой, как человек, которого отложили в сторону, когда он рвался в дело.
– Меня тянуло туда, хотя бы для того, чтобы просто помочь. Понимал, что могу быть полезным. В Афгане я официально сапёром не числился, но мы выполняли разные задачи, в том числе и связанные с этой спецификой. А взрывчатка с того времени поменялась только в плане разновидности: добавились новые боеприпасы, но суть осталась та же.
Тайна, зашитая в шеврон
– Позывной у меня Лесс, с двумя «с», – произносит он и на мгновение замолкает. Вообще изначально планировал взять другой. Но оказалось, что уже были два позывных, созвучных этому имени, поэтому, не раздумывая ни минуты, взял другой. Все интересовались, почему же Лесс и что это значит. Я отшучивался. Никому не говорил.
Только вернувшись в мирную жизнь, Игорь открыл этот секрет:
– Жена у меня Леся. И вся ее электронная почта начинается с «Лесс».
Улыбаясь, он рассказывает, как в первый же день отдал кепку с нашитым на шевроне именем супруге, сказав – «вот, это твой позывной».
А у меня по коже бегут мурашки, потому что приходит понимание: перед тобой человек, который полтора года носил на груди вшитое в ткань имя любимой и знал – оно бережёт. Не как суеверие, а как напоминание о том, ради чего нужно вернуться. Как тихий личный талисман, спрятанный от чужих взглядов среди вооружения и пятен камуфляжа. По тому, как Игорь произносит «Леся», понятно: это якорь, который держал его там, где всё летит, рвётся и горит.
Легкого там нет вообще
На вопрос о тяжёлых моментах Игорь отвечает спокойно.
– Лёгкого там вообще ничего нет. Полное напряжение, полная собранность и концентрация. Неважно, где ты находишься. И даже здесь, в тылу, расслабляться нельзя. Летит всё, что можно, откуда угодно.
Речь заходит о боевом братстве – и он сразу оговаривается: это не красивый лозунг.
– Там боевое братство – это закон. Реальность, в которой мы существуем. Потому что сейчас ты кому-то поможешь, а завтра – тебе спасут жизнь. Все – как одна семья или единый организм. Тем более, когда группа работает в малом составе, в этом случае все друг другу как родственники становятся.
Каляки-маляки, которые берут за душу
Когда разговор заходит о поддержке тыла, о волонтёрах, о детских письмах, Игорь меняется в лице. Не сентиментально, нет. Просто становится мягче.
– Часто дети пишут для бойцов письма, передают вместе с рисунками и поделками. Это трогательно. Говоря простыми словами, берет за душу.
Он замолкает на секунду, подбирает слова.
– Бывает, открываешь, а там каляка-маляка, но написано от души. Видно, что ребенок старался. И ты понимаешь, что находишься здесь как раз для того, чтобы они могли спокойно рисовать, писать, ходить в школу. Детские поделки, детское внимание – неподдельно, искренне и поэтому очень дорого сердцу каждого бойца.
Страх разнолик, а интуиция спасает
Игорь говорит о страхе без стеснения:
– Не надо себя выпячивать. Не надо себя пяткой в грудь бить: я герой, мне ничего не страшно. Страха смерти не имеют только дети и сумасшедшие. Любой другой человек обязательно должен бояться, остерегаться, быть осторожным. Иначе ты и сам не выживешь, и задание не выполнишь, и других подведешь.
При этом страх бывает разным. У одних он проявляется панической атакой. Кто-то цепенеет. У другого происходит вброс адреналина, и человек начинает действовать быстрее, правильнее, чем обычно. Кто-то упал и испугался, вжался и голову не поднимает. А другой смотрит, анализирует ситуацию и решает, что делать – вот это правильная реакция и она приходит с опытом, также как и интуиция.
Игорю шестьдесят. Его сослуживцам по группе – двадцать-двадцать пять.
–Я в этих ребятах, с которыми был на СВО, видел себя такого же, двадцатилетнего. То же самое было и со мной тогда. Когда тебе двадцать лет, ты думаешь по-другому. Думаешь: мимо меня пролетит, это меня не коснётся, не заденет. Не пролетает мимо. И задевает. И касается.
Забарахлило сердце
– А почему закончили службу в зоне СВО? – спрашиваю. – Из-за мамы?
– Нет. Забарахлило сердце. Я к медикам обратился. Они говорят: все, отвоевался. Стент поставили мне и списали.
Он произносит это ровно. Без драмы. Сердце не выдержало – и всё. Шестьдесят лет, две войны, полтора года на передовой. Организм сказал: хватит.
Вернувшись, он готовился к чему угодно, но реальность приятно удивила. Игорь вспоминает, как в 80-х возвращался из Афганистана. И конечно, то, какими крылатыми фразами встречали его, обратившегося за поддержкой, чиновники: «Почему я должен тебе помогать? Я вас туда не посылал».
– Здесь этого нет. Здесь наоборот. Все готовы помочь сразу и в полном объеме. Вот пример: зимой был в отпуске, нужно было привести в порядок документы. Зашёл в пенсионный фонд, к руководителю. Она взяла трудовую книжку, сама всё переписала, переделала, в компьютер забила. Я говорю: «Я бы один это делал дня три, а вы за полчаса справились. Вот огромнейшее вам спасибо!»
Ветеран описывает это как обычную житейскую ситуацию, но в его интонации чувствуется большое облегчение человека, который помнит другое отношение. И для которого нынешнее – не мелочь.
Сейчас он состоит в горячеключевской ассоциации ветеранов СВО и признается, что сообща всем её членам удаётся решать разные задачи, но особое внимание они уделяют патриотическому воспитанию подрастающего поколения .
Мобильные огневые группы как продолжение службы
Игорь сидеть без дела не может. Сейчас проходит медкомиссию, решил обновить лицензию охранника. У него шестой профессиональный разряд – самый высокий в частной охранной деятельности. Это специалист с высшей квалификацией и расширенными полномочиями, с правом на использование служебного оружия.
Но главные дальнейшие планы он связывает не с охраной, а с мобильными огневыми группами.
Для тех, кто не знаком с термином: мобильные огневые группы – это формирования, которые занимаются отражением воздушных угроз в прифронтовой полосе и в глубине территории. По сути, это расчёты, работающие на переносных зенитных комплексах, крупнокалиберных пулеметных установках и других средствах поражения воздушных целей – дронов, ракет, низколетящих объектов. Группы перемещаются на автомобилях, развертываются быстро, работают по поступившим сигналам о воздушной угрозе и так же быстро меняют позицию. Они действуют в связке с системами оповещения и радиотехнической разведки.
Ключевой момент, который подчеркивает Игорь: в мобильных огневых группах можно участвовать, не подписывая контракт с Министерством обороны, а по гражданскому контракту. Это принципиально.
– Многие ребята, живущие в Горячем Ключе, уволены по категории «Д», – объясняет он. – С ними нельзя подписать контракт по состоянию здоровья. Но они еще могут и хотят быть полезными.
Он говорит о себе:
– Я могу быть водителем в МОГ или состоять в том же дублирующем составе. Если не дай бог что – стать за тот же пулемёт. Почему нет?
И приводит пример товарищей:
– Также ребята, у кого ноги, например, нет, говорят: «Почему я не могу? Мне же бегать не надо. Я же все равно за турелью стою».
В его голосе нет надрыва. Есть практичность человека, который считает: если руки целы, голова работает, глаз видит прицел – значит, ты еще можешь стоять в строю. Не в атаку идти, не по горам бегать, а стоять за турелью, сидеть за рулем, быть вторым номером в расчёте. Быть нужным.
Мама, хор и дорога, которая лечит
Игорь рассказывает о маме. Она почётный житель Горячего Ключа. Долгое время поёт в хоре. Ранее руководитель ее коллектива – Борис Зозуля – звал Игоря присоединиться – видел в нём певческие способности. Но Игорь отшутился. Его настоящие увлечения другие: те, которые успокаивают, позволяют остаться наедине с мыслями, погрузиться в медитацию, утихомирить нервы.
– Рыбалка, – говорит он. – И дорога. Дорога лечит нервы и душу.
Он произносит это так, как говорят о лекарстве, которое проверено на себе. Не романтично, а практично: сел за руль, поехал, и голова проясняется. Шум мотора вместо шума в ушах, горизонт вместо блиндажа.
Не знаю – не лезу
Последний вопрос. Что бы он сказал от имени тех, кто за ленточкой, людям, живущим здесь, в Горячем Ключе, под мирным небом. От своих товарищей. От себя лично. Игорь думает. Потом говорит:
– Мне кажется, хуже всего, когда начинают говорить о том, чего не знают и не понимают. Знаете, у сапёра есть первое правило: не знаю – не лезу. Каждый должен заниматься своим делом. Все пересуды, когда люди, не понимая сути дела, начинают размышлять о чём-то, – они даже вред наносят. Из непонимания идёт нагнетание обстановки. Именно здесь, не там, а здесь. Надо понимать, что вокруг информационная война, враг не дремлет, он пытается воздействовать на ваше сознание.
Игорь приводит пример:
– Я вот маму свою научил. Прочитала новость – включай мозги. Подумай: может так быть или нет? Есть сомнения – не верь этой информации. Сейчас манипуляция мозгами идёт такая, что сам себе иногда не веришь.
Игорь – человек, который прошёл две войны, но не потерял ни человечности, ни чувства юмора, ни любви к жизни. Он не геройствует, не бьёт себя в грудь, а просто отводит для себя роль проще: быть полезным. Возить расчёт, стоять за турелью, подсказывать молодым, где прятаться, объяснять маме, как проверять новости. В этом нет ничего романтического, кроме одной детали, которую он берёг полтора года, и открыл только сейчас, в мирной жизни. Позывной Лесс был не про литературу и не про звучность. Он был про женщину, которая ждала дома и чья электронная почта начиналась с тех же букв, что и его тайна. Войны заканчиваются гражданской жизнью, стентами и медкомиссиями, а такие вещи не заканчиваются. И, наверное, поэтому Игорь снова посещает врачей и снова собирается в строй, теперь в мобильную огневую группу, по гражданскому контракту, без громких слов и лишних объяснений. Потому что есть правило, которое он вынес еще из Афганистана: своих не бросаем. А свои – это не только те, кто за ленточкой. Это и те, кто рисует каляки-маляки и подписывает их корявыми буквами, и те, кто ждёт дома. И пока он может держать руль и стоять за турелью, он будет рядом с ними. Просто и по делу.
